Лев Усыскин. Попытка о бедности

Главный редактор Когита!ру предложила мне написать заметку о бедности – предположив, что таковая встанет естественным образом в ряд моих предыдущих статей на социально-мировоззренческие темы. Не желая ударить в грязь лицом, я сперва согласился, однако, приступив затем к делу, вдруг осознал, сколь непроста та телега, в которую я, не подумав, впрягся.

В самом деле: "бедность" – столь частое обиходное слово, что о его значении как бы и не задумываешься. Бедность и бедность – просто бедность, чего там. Всем понятно.

Однако же, как это часто бывает, стоит призадуматься – и все становится не столь понятным. А в самом деле – что такое бедность?

Проще всего ответить, что это – экономическое понятие. И действительно, экономическая наука и публицистика оперируют понятием "бедность", причем, понимают его несколькими способами. Один из них определяет бедность в той или иной стране относительно среднего уровня потребления в этой стране. Как некоторую его фиксированную долю – 60, 70 или 40 процентов. Все, кто поневоле тратит меньше – бедные. Здесь есть свои "местные" сложности – связанные с разнообразием форм потребления и соотношением доходов с расходами, когда, например, в экономически развитых странах пенсионеры, живущие в домах с полностью выплаченной ипотекой  и имеющие довольно много свободных денег на текущие расходы, почему-то оказываются много беднее своих детей, у которых ипотечные платежи съедают почти все доходы. Но это частности.

Есть и еще один путь – определить бедность в некоторых абсолютных цифрах, приняв, что это граница некоторого естественного уровня потребления, при котором современный человек может существовать неограниченное время хоть сколько-нибудь пристойным образом – разными международными организациями даже выработан некоторый абсолютный ориентир: однозначная бедность – это доход менее одного доллара США в день при счете по паритету покупательной способности.

Понятно, впрочем, что и тот и другой подход – предельно расплывчаты, то есть, говорят очень мало о тех людях, которых записывают в бедные. Для каких-то грубых экономических подсчетов, экстренных мер борьбы с голодом и пр. это, тем не менее, может оказаться полезным в первом приближении – но, вот, для мер, допустим, социальной политики, учитывающей самоощущения людей, их стремления и опасения все это едва ли можно признать полезным.

Значит надо идти каким-то другим путем, да? Кто же, черт возьми, является бедным? Тот, кто, тратя деньги, обращает внимание на цену приобретаемого и попутно старается как-то сэкономить? Но таких подавляющее большинство. Те, кто не могут позволить себе общепринятого в социуме стиля жизни? Но и здесь слишком много оговорок: вроде бы, немыслима современная жизнь без холодильника в доме – однако совсем несложно представить себе, допустим, студентов, снимающих сообща жилье без названного бытового прибора. Причем, назвать их бедными как-то не поворачивается язык: денег у них, конечно, мало, но вот тратят их они вовсе не по модели максимальной экономии и самоограничения. И уж подавно незначительность текущих доходов – это не та вещь, которая неотступно грызет их сознание…

Можно, конечно, пойти по одной из известных моделей, типа "еврей – это то, кто себя считает евреем". Или, наоборот: "еврей – это тот, кого окружающие считают евреем". Аналогичным образом, казалось бы, можно бедным определить того, кто сам себя считает бедным, либо того, кого окружающие считают бедным. Однако же, и тут мы сталкиваемся с трудностями. Когда-то, когда большая часть населения жила крестьянской общиной и все были друг у друга на виду, определение статуса через общественное мнение, наверное было возможно: община, например, сама разверстывала на своих членов положенные подати и учитывала при этом платежеспособность своих членов – порой освобождая их даже от налоговой нагрузки вовсе. Похоже, в том социуме действительно такой сертифицированный общиной прожиточный статус давал разные права участия в решении тех или иных вопросов – однако, как применить это к нашей современной жизни, когда про доходы (и расходы) соседа по лестничной площадке мы не знаем почти ничего?

Что же касается самосознания бедным – то это в российской городской жизни и вовсе полная терра инкогнита. Кто-то говорит, что нашим людям в принципе свойственно прибедняться – не в смысле публичных заявлений о собственной бедности, а в смысле искренней убежденности в своей, сравнительно с большинством окружающих, прожиточной маломощности. Это психологически восходит, наверное, к привычке жить в патерналистском обществе, когда человек чувствовал себя словно бы ребенком, не способным прокормить себя без помощи власти, игравшей в этой паре "отцовскую" роль. К тому же, к чему восходили обороты писем русских людей 17 века, направляемых в адрес властей, где автор называл себя "сиротинушкой", свои владения – "земелькой и деревеньками", имущество – "пожитками" и т.д. А себя – "Ванькой" или "Федькой". При том, что сам мог уже иметь внуков и быть хоть думным боярином, хоть князем.

С другой же стороны, нельзя сбрасывать со счетов и мощный оптимистический инстинкт, присущий человеку и заставляющий его считать, что он, в принципе, не беднее окружающих и живет не хуже их, а все вместе – пусть и с трудностями, но по большому счету так , как и положено жить людям. (В связи с этим, с ходу вспоминается полуанекдот – полубыль, про советскую колхозницу 50-х годов, долго рассказывавшую о своей тяжелой жизни, но в завершении рассказа горестно всплакнувшей об американских рабочих: "Уж я-то – коли колхоз ничего не даст – худо-бедно имею приусадебный участок с картохой – а вот им-то в Америке каково? Небось, просто мрут с голодухи-то…")

В общем, пора признать персональное фиаско – я действительно не знаю, кто такие бедные люди. Не могу их определить и, соответственно, не могу ничего о них сказать содержательного.

Но, тем не менее, гораздо понятнее для меня другая сфера применения слова "бедность". Тот случай, когда  это слово прилагается не к человеку, а к среде. Богатая та среда обитания, которая предоставляет человеку широкие возможности содержательного выбора. Именно – содержательного, ибо, наличие в нищих пригородах двадцати подростковых банд не дает, на самом деле, местному подростку реального выбора – в той или другой банде, но качественно его положение будет одним и тем же. Иное дело – когда для него имеется во всех отношениях доступная альтернатива: идти в банду скинхедов, идти учиться, заниматься спортом, зарабатывать деньги и пр. Для этого, разумеется, должно быть много всего и, что особенно важно, это все должно быть во множестве вариаций. Конкурирующих вариаций. Понятно, что в данном разрезе мы были и есть весьма бедная страна – помнится, еще в детстве, когда по советскому телевидению нечаянно мелькнул кадр какой-то игры американской баскетбольной лиги, отец сказал мне, что да, у нас в СССР есть команда, играющая на подобном уровне. но – всего одна. а у них – в каждом серьезном университете. Они не лучше классом, но и не хуже – и в этом залог устойчивости их результатов. Наверное, в каких-то деталях он ошибся – но суть верна, и я ее тогда запомнил. В самом деле, у нас как бы все стремится к тому, чтобы быть в единственном экземпляре. Вся жизнь стягивается в Москву, где принимает формы "высочайше сертифицированных" институций с унифицированными внутренними правилами. В итоге, большая часть населения страны ведет очень скучную жизнь, состоящую из хождения на работу, телевизора и выпивок с друзьями, иногда, впрочем, переносимых на свежий воздух под именем "рыбалка". В такой жизни абсолютно не важно, сколько человек зарабатывает и сколько он тратит – не важно даже для него самого, и поэтому он не старается зарабатывать и тратить. В сущности, это видимо и есть настоящая бедность.